Я бросился всем телом на этого человека, табурет под ним перевернулся, и он распростерся на земле. Двое, сторожившие меня, кинулись за мной, но я успел разок хорошенько ударить его, прежде чем им удалось меня оттащить.
Человек-паук сел и потер челюсть. Он ухмыльнулся мне, но без всякого веселья.
— Делает тебе честь, — признал он. — Но не более того.
Он поднялся на своих тонких, колеблющихся ногах.
— Не разглядел еще здешних женщин, парень? Разгляди хорошенько. Может, тогда ты кое-что поймешь. Кроме того, эта может иметь детей. А мне уже давно хочется завести детей, даже если они пойдут в меня.
Он снова коротко ухмыльнулся, а затем нахмурился:
— Лучше смирись с этим, парень. Будь благоразумен. Второго раза я не потерплю.
Он перевел взгляд с меня на людей, которые меня держали:
— Вышвырните его прочь. И если он не поймет, что значит держаться подальше, пристрелите.
Они рывком повернули меня и повели в сторону от шалаша, к просеке. Один из них пинком направил меня на тропу, ведущую в лес.
— Шагай, не задерживайся, — сказал он.
Я поднялся и обернулся, но он наставил на меня натянутый лук и кивнул в сторону тропы. Я подчинился и пошел по ней, всего несколько ярдов, пока меня не заслонили деревья, и тогда под их прикрытием я повернул назад.
Они только этого и ждали. Правда, они не пристрелили меня, а только избили в кровь и, раскачав, бросили в кусты. Я помню, как летел по воздуху, но удара о землю я уже не почувствовал, потеряв сознание.
15
Меня куда-то тащат. Чьи-то руки держат меня под мышки. Веточки со свистом хлещут меня по лицу.
— Ш-ш, — шепчет чей-то голос за моей головой.
— Подождите минутку. Я сейчас приду в себя, — шепчу я в ответ.
Тащить перестали. Какое-то время я собирался с силами, потом перевернулся на живот.
Женщина, молодая женщина, присев на корточки, смотрела на меня. Темные волосы свисали вдоль ее загорелого лица, темные блестящие глаза глядели на меня с серьезностью. Лиф ее платья был какого-то непонятного красно-бурого цвета, весь в пятнах и заплатах. На самом платье отсутствовали рукава и, что меня особенно поразило, я не увидел на нем креста. До сих пор я не встречал женщины, у которой на платье не был бы нашит охранительный крест. Это выглядело странно, почти непристойно. Несколько мгновений мы глядели друг на друга.
— Ты не узнаешь меня, Дэвид, — грустно сказала она.
До тех пор я не узнавал. Но то, как она произнесла «Дэвид», сразу все мне объяснило.
— Софи, — воскликнул я. — Софи!..
Она улыбнулась:
— Дэвид, милый. Тебе очень больно?
Я попробовал пошевелить руками и ногами. Они еще не очень слушались и кое-где болели, как, впрочем, и голова, и все тело. Я почувствовал, что на левой щеке запеклась кровь, но сломано как будто ничего не было. Я попробовал подняться, но она протянула руку и положила мне на плечо.
— Нет, нет, погоди. Подождем, пока стемнеет. — Она продолжала рассматривать меня. — Я видела, как вас привели. Тебя, девочку и другую девушку. Дэвид, кто она?
Это сразу рывком привело меня в чувство. Я стал отчаянно вызывать Розалинду и Петру, но не мог установить контакт. Майкл уловил мою панику и принялся успокаивать меня. Он говорил с явным облегчением:
— Слава Богу, ты жив. Мы страшно беспокоились о тебе. Не волнуйся. С ними все в порядке, они обе очень устали и заснули от изнеможения.
— Что с Розалиндой?
— С ней все в порядке, я же говорю тебе. А что произошло с тобой?
Я рассказал. Весь разговор занял лишь несколько секунд, но этого хватило Софи, чтобы заинтересованно уставиться на меня.
— Кто эта девушка? — повторила она.
Я объяснил, что Розалинда моя двоюродная сестра. Она наблюдала за мной, пока я говорил, а потом медленно кивнула и спросила:
— Он хочет ее? Правда?
— Так он сказал, — угрюмо ответил я.
— Она может родить ему детей? — пытала меня Софи.
— Чего ты от меня добиваешься? — требовательно спросил я.
— Значит, ты любишь ее? — продолжала она.
Опять всего лишь слово. Научившись испытывать слиянность друг с другом, когда нет ни одной мысли только твоей и каждый впустил другого в себя настолько, что уже никогда ему не быть только собой одним, когда оба начали смотреть единым взором, любить единым сердцем, радоваться единой радостью, когда в эти мгновения полного отождествления обоих разделены лишь тела, стремящиеся друг к другу…
Если с тобою так, где подобрать для этого слова?
Ими всегда так мало можно сказать…
— Мы любим друг друга, — ответил я.
Софи кивнула. Она подняла несколько веточек и, опустив глаза, принялась ломать их загрубевшими пальцами. Потом произнесла:
— Он уехал туда, где дерутся. Она сейчас в безопасности.
— Она сейчас спит, — сказал я. — Они сейчас обе спят.
Она недоуменно посмотрела мне в глаза:
— Откуда ты знаешь?
Коротко, по возможности не очень сложно, я объяснил ей. Она слушала, продолжая ломать веточки, потом кивнула:
— Я помню. Мама говорила, что в тебе есть что-то необычное, что ты иногда понимал ее еще до того, как она объясняла тебе что-нибудь. Это то самое и есть?
— Думаю, что да. По-моему, твоя мама немного обладала этим свойством, сама того не зная, — сказал я.
— Как, наверное, замечательно иметь такие способности, — сказала она задумчиво, — как будто у тебя есть еще внутренние глаза.
— Что-то вроде этого, — признал я, — это трудно объяснить. Но не всегда это замечательно. Иногда это просто ранит.
— Быть Отклонением в любом случае больно. Это всегда так, — ответила Софи.
Она по-прежнему сидела на корточках, опустив невидящий взгляд на лежащие на коленях руки.
— Если она родит ему детей, он больше не захочет меня, — сказала она наконец.
Было еще достаточно светло, чтобы я заметил поблескивание на ее щеках.
— Софи, дорогая моя! — воскликнул я. — Ты любишь его, этого человека-паука?
— Не называй его так, пожалуйста. Мы же ничего не можем поделать с тем, что мы такие. Его зовут Гордон. Он добр со мной. И он привязан ко мне. Надо самому иметь так мало, как я, чтобы понять, что это для меня значит. Ты никогда не знал одиночества. Ты не можешь понять, какая пустота подстерегает здесь кругом. Я бы с радостью родила ему детей, но не могу. Я… ну почему они делают это с нами? Почему они не убили меня? Это было бы милосерднее, чем оставить так жить.
Я вспомнил, как стоял и провожал их взглядом. Ее отца, держащего под руку ее мать, и маленькую фигурку, машущую мне с вьючной лошади, — втроем они исчезали за деревьями. Вспомнил свое отчаяние, влажный след поцелуя на моей щеке и крепко зажатый в руке локон, перевязанный желтой ленточкой. Я поглядел на нее теперешнюю, и сердце мое заныло.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
